Юбилейная выставка Бориса Жутовского.
Живопись, графика.
К 75-летию со дня рождения.
 
Политический журнал
17 декабря № 33 (176)
 
Борис ЖУТОВСКИЙ: Наш партизанский отряд должен был выстоять
 
Это человек-легенда, свидетель и описатель эпохи, символ независимости и благородства художника перед лицом власти. Он декабрист в полном смысле слова – даже день рождения у Бориса Иосифовича – 14 декабря. Свой 75-летний юбилей художник отметил выставкой в галерее «Романовъ».
 

– Борис Иосифович, вы живете трудный век, чего вы только на нем не видели. Насколько на вас влияло время в контексте того, чем вы занимались?

– В глобальном смысле я, конечно, человек этого времени. На меня очень большое влияние, например, оказала наука. В молодости она была для нас изначально привлекательна хотя бы потому, что это была единственная область деятельности, к которой власть относилась снисходительно. С другой стороны, она – после событий в Манеже – стала нишей, в которой можно было существовать. Один из нашей группы, ныне покойный Юра Соболев, был главным художником ежегодника «Наука и человечество», Эрнст Неизвестный был совершенно одержим наукой и ее сочетанием с формотворчеством, Юло Соостер в лагере попал в обстоятельства, уже не раз в литературе прокатанные: он сидел с учеными, они там устраивали лекции, и с тех пор он был «ушиблен» наукой очень всерьез. Я очень много в жизни делал научно-популярных книг. И это тоже была творческая работа, в той же серии о новостях науки мира, все надо было прочесть, понять, придумать изобразительную аналогию…

– С конца 50-х годов до манежного инцидента вы занимались в студии Элия Белютина. А что случилось со всеми вами потом?

– Белютинская «тусовка» после Манежа закончилась. Белютин потом собрал старых художниц и молодых ребят и заново все начал. Это называлось у него «Новая реальность». А я тогда окончательно перебрался в нашу компанию – Неизвестный, Соостер, Соболев, Янкилевский. Потом к нам присоединился Илья Кабаков.

– Чем было спаяно ваше новое сообщество?

– Да спина к спине. Партизанский отряд, который должен выстоять. Я работал в издательстве, доставал работу для Соболева и Эрнста. Я и Юло привел в издательство, но он не пришелся им по вкусу. Тогда по Москве возникло несколько таких нарывов, абсолютно неформальных художнических структур: наша группа, лианозовцы – Рабин, Кропивницкий, Вечтомов, Глезер, кинетисты – группа Нусберга, из которых сегодня в стране только Франсиско Инфанте. Было еще несколько «королей», людей абсолютно независимых….

– То есть от взрыва в Манеже вы все брызнули в разные стороны…

– Да. Нам хотелось жить и заниматься своим искусством. А до этого был фестиваль 57-го, куда приехало огромное количество молодых художников, которые мазали такое! Видели на выставке такую синюю картинку 57-го? Это я пришел домой после всех глядений на этих иностранцев и намазал это маслом. Отчим надо мной еще издевался: «Ну-ка дай мне какой-нибудь свой абстракт, я его на стенку, что ли, повешу…»

– А как на художника, чисто в артистическом смысле, как-то на вас Манеж повлиял?

– Ну, как это могло не повлиять? Во-первых, стало страшно. Долгое время я находился просто в ступоре. Ведь до этого была просто-напросто весна. Мы устраивали выставки в Доме кино, в «Доме Герцена», нам казалось, что все это взаправду. Белютин кричал, что нас ждет Министерство обороны, что ЦК за нас, что Фидель ждет нас с выставками на Кубе. И вот надежда рухнула. Все выставки с нашим участием мгновенно прекратились. Что-то мы распространяли через иностранцев, дарили подарки, никто, конечно, ничего не продавал. И в 66-м нас всех, независимо от групп, и лианозовцев, и кинетистов, потащили в Министерство культуры. Мы обвинялись в том, что иностранцы нас используют, влияют на «нашу интеллигенцию» и так далее. Но это был единственный случай, когда мы все объединились, хорошо к этому подготовились и отбились. Партизанскому отряду надо было выживать. А потом все расползлись: Эрнст эмигрировал, Соостер и Соболев умерли, Янкилевский мотается по миру, не говоря уж о Кабакове… Никто никому не звонит и не приходит повидаться. Ну, поехал я в прошлом году в Америку, к Эрнсту зашел. Чужой человек, чужие дела…

– А работать вы не стали иначе после этого, ничего не «перещелкнулось» у вас в голове?

– Нет. Нам было совершенно очевидно, что это политическая акция. Как на художника на меня это все не повлияло, а как на человека – конечно. Я стал осторожнее, начал вести себя огляднее. После этого я уже не участвовал в коллективных выставках – ни в бульдозерной, ни в павильоне «Пчеловодство» на ВДНХ. Жена у меня работала в АПН, в режимной организации, с постоянными доглядами. Мы не так давно поженились, и я не имел права ставить ее карьеру под удар. Но надо отдать ей должное – когда я после Манежа работал в издательствах, Люся мне говорила: «Давай полгода ты делаешь книжки, зарабатываешь, а полгода – свои картинки. Сколько у нас на сберкнижке? 10 тысяч? У меня еще зарплата, так что нам хватит – давай, делай свое дело». Я работал и складывал картины под диван, на антресоли, только в 1966 году у меня появилась мастерская, а до того все лежало дома. Мне тогда было уже 34 года, совсем не мальчик.

– И первая персональная выставка, я знаю, состоялась у вас, когда вам было около 60. Не поздновато?

– Ну и что? Я всем говорю, что для человека в жизни есть два пути: путь самосовершенствования и путь успеха в жизни. Когда вы идете по пути успеха в жизни, то в ваших неудачах виноваты все. Вас недооценили, вам недодали, недоплатили, дали не ту должность не с той зарплатой и так далее. А когда вы идете по пути самосовершенствования, после недели пьянки вы подходите к зеркалу и говорите: а кто виноват, что ты ничего не сделал? Я всю жизнь работаю и стараюсь быть разным. Ведь при том, что меня называют абстракционистом, на самом деле я реалист, просто я не копирую то, что вижу. Я могу показать вам рисунок, что собирался сейчас выставить. Мой приятель мне как-то сказал: а ты можешь одним карандашом «аш-бе» нарисовать вот этот пейзаж? И за два дня я ему сделал на спор пейзаж. Для меня ведь это все игра, в которой я сам придумываю правила. Взять вот этот лист с рыбой. Я нашел на берегу рыбу, нашел тряпку, наклеил рыбу, вроде вышла картина. Но что-то мне в ней не нравилось, я лет 15 мучился, что бы с этим сделать. И сделал серию – рисунки этой рыбы. Или лью как-то лак на холст, и пришла мысль, что мужчина – вот это, а женщина – вот это, и вышла гигантская серия «Женская линия». С одной стороны, это абстракция, а родилась-то она откуда? Из игры.

– Видимо, поэтому с вами всегда интересно людям сильно моложе вас. И вам с ними, видимо, тоже…

– Да, мне с ними любопытно. Во-первых, они о чем-то спрашивают, и помочь им с решением их проблем мне всегда приятно. Это, наверное, от мамы мне досталось. У нее было четыре подружки, с которыми она дружила еще со школы. Она их тетешкала, кормила, поила, куда-то пристраивала… Горяша, мой отчим, говорил мне: «Мамка у нас – заместитель всех дураков». И я очень люблю помогать и огромному количеству людей помогаю, делаю это с удовольствием и чувствую это внутренней необходимостью. Мне хорошо, когда я кому-то помогаю. А что касается возрастов, то я дружил и с людьми, годящимися мне в родители, – с Даниилом Даниным, например, или Львом Разгоном, с Лидией Либединской. Я люблю и умею дружить и считаю это самым главным мерилом своей жизни.

– Много ваших друзей уехало в эмиграцию. Можете ли вы сказать, что изначально отличало уезжавших от остававшихся?

– Думаю, все было по-разному. Был целый ряд людей, для которых их творчество, по их представлениям, было невозможно продолжать здесь. Вот накануне открытия выставки приезжал из Гамбурга знаменитый скрипач Марк Лубоцкий. Когда он отбывал в 1976-м, то говорил: «Боба, ну не могу я больше в обеденный перерыв на Кинешемском вагоноремонтном заводе играть Брамса!» Аргумент, нет? Эрнст кричал мне: «Если они мне снова скажут сделать стену вроде стены здания партархива в Ашхабаде, я повешусь!» Но ведь при этом тот же Ростропович оставался в СССР, и, если бы его не вытурили штыком в задницу, он никуда бы и не уехал. И виолончелистка Наташа Гутман живет и работает здесь. Список можно продолжать в обе стороны. Уехали в основном те, кто или боялся, или кому вот так уже было невозможно жить. А кого-то поманили. Ведь никто не знал, как люди живут на Западе. У эмигрантов там всегда был вначале период эйфории: вот Неизвестный, почти диссидент, Хрущеву делал надгробие – какое-то время с Эрнстом носились. А потом забыли, конец. Не так давно я был в Америке, пожил у двух своих друзей. Один уехал тридцать лет назад, другой – семнадцать. Виделся еще со многими. Во всех разговорах, даже в молчании у них присутствует элемент сравнения. Они все расстраиваются, что здесь меняется жизнь, потому что им всем хотелось бы, чтобы здесь было совсем хреново, что оправдало бы их отъезд.

– А на самом деле это не так? Улучшилось ли что-нибудь по большому счету в жизни художников? Они как жили, так и живут одним днем, с продажи плодов своих рук…

– А это как в любой профессии. Нет такой, чтобы гарантировала пожизненную ренту, кроме профессии капиталиста, и то если ваш капитал помещен в хорошем банке, который не сгорел. Я со своей биографией прожил же! И живу. И не постеснялся в свое время пойти художником в газету «Алфавит». А был к тому времени серьезным профессионалом и в книжной графике, и в живописи. А как же иначе? Для меня успех в жизни определяется тем, чтобы у меня хватало содержать свое хозяйство и не искать денег на пропитание. Я не стремлюсь к тому, чтобы у меня был дом на Рублевке, «Мерседес», я не хочу участвовать в светских тусовках. Кто мне запретил бы устроить выставку в Малом Манеже, например? У меня работ хватит, вон они все стоят, и в другой мастерской все заставлено работами. Я еще ни одного портрета не повесил…

Кроме того, я сейчас вернулся «в книжку», только сейчас книги делаю сам, за свой счет и про то, про что хочу сам. Я уже сделал и издал «Последние люди империи», портреты своих современников с рассказами о них, книжку про своего учителя художника Дмитрия Архангельского, сборник рассказов Разгона, сейчас собираюсь издать Даниила Данина и готовлю новую большую книгу, но это пока секрет.

– Что для вас нынешняя выставка?

– Это как для писателя выход его романа, для актера – премьера его спектакля, профессиональный праздник, праздник удачи, достоинства, умения. Я показываю свои работы за 50 лет труда. Согласитесь, это дорогого стоит. Мне не стыдно за произведения и 57-го года, и за работы 2007 года. Не предмет ли это для гордости? И потом, это праздник, в красивой галерее. Я за свои деньги одел картины, своих детей, в роскошные одежды-рамы и представил их людям во всей красе. Кстати, ни одна из работ, выставленных тогда в Манеже – «Автопортрет», «Портрет Тольки», «Сталевар» и «Мост г. Горького», – никогда с тех пор не висела на стенах. Они все были в запасниках, на антресолях. На вернисаже, кстати, был Илья Комаров, тот самый «сталевар». Праздник, настоящий праздник.

– Практически одновременно с вашей выставкой открылась выставка, посвященная 75-летию МОСХа. Вас на нее не приглашали?

– Мы оказались ровесниками! Но они меня давно уже не зовут ни на одну выставку. Я член Союза, когда-то был зампредом выставкома и лет десять членом бюро. Единственные отношения между нами, которые сколько-то продолжались, – это уплата мною до 70 лет членских взносов. А после 70 членские в Союзе уже не платятся, вы становитесь почетным членом. Так что я туда не хожу, не звоню и даже не знаю, где они сегодня располагаются…

Беседовал Андрей ВАСЯНИН

ДОСЬЕ

ЖУТОВСКИЙ Борис российский художник, иллюстратор, писатель родился 14 декабря 1932 г. в Москве. Окончил отделение художников книги Московского полиграфического института (ученик профессора А. Гончарова, а также И. Чекмазова, Д. Архангельского). После окончания института работал на Урале, в Свердловске. С 1957 г. – в различных издательствах Москвы как иллюстратор и дизайнер книги. С конца 50-х до 1962 г. занимался в студии Э. Белютина. Выставляться начал с 1959 г. После участия в знаменитой выставке «Новая реальность» в Манеже в декабре 1962 г. и личного скандала с Н.С. Хрущевым для Жутовского была закрыта всякая возможность участия в выставках в СССР. С 1964–1965 гг. начинается широкий показ работ в галереях и музеях по всему миру (от Гданьска до Лос-Анджелеса). С 1979 г. возобновились полулегальные выставки современного искусства в Москве, на которых были и картины Жутовcкого. В 1969 г. был принят в Союз художников СССР как художник книги. Участвовал во многих выставках книжного искусства. Автор знаменитой портретной серии выдающихся представителей СССР и России ХХ в. «Последние люди империи», многих из которых он знал лично. Лауреат многочисленных художественных премий и наград. Живет и работает в Москве.

 
 

 

 

Нина Жутовская. Из серии «Последние люди империи»

Петр Капица. Из серии «Последние люди империи»

 

«Я 15 лет мучился, что бы сделать с этой рыбой, пока не придумал серию – рисунки этой рыбы...»

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Борис Жутовский и Илья Комаров, за спиной которого картина «Сталевар»